callelunga

Мне тут попался один очень простой и замечательный текст, фрагмент которого сразу захотелось перевести . Вот, прочтите, надеюсь, он и вам понравится.

http://www.damian.ru/new_statii/JUAN_ARIAS_rus.htm

http://www.youtube.com/watch?v=qMDeqp_7k1w
Душа ее во благих водворится, и память ее в род и род.

scrive Primo Levi

“Hurbinek era un nulla, un figlio della morte, un figlio di Auschwitz. Dimostrava tre anni circa, nessuno sapeva niente di lui, non sapeva parlare e non aveva nome: quel curioso nome, Hurbinek, gli era stato assegnato da noi, forse da una delle donne, che aveva interpretato con quelle sillabe una delle voci inarticolate che il piccolo ogni tanto emetteva. Era paralizzato dalle reni in giú, aveva le gambe atrofiche, sottili come stecchi; ma i suoi occhi, persi nel viso triangolare e smunto, saettavano terribilmente vivi, pieni di richiesta, di asserzione, della volontà di scatenarsi, di rompere la tomba del mutismo. La parola che gli mancava, che nessuno si era curato di insegnargli, il bisogno della parola, premeva nel suo sguardo con urgenza esplosiva: era uno sguardo selvaggio e umano ad un tempo, anzi maturo e giudice, che nessuno fra noi sapeva sostenere, tanto era carico di forza e di pena.
Nessuno, salvo Henek: era il mio vicino di letto, un robusto e florido ragazzo ungherese di quindici anni. <...>Dopo una settimana, Henek annunciò con serietà, ma senza ombra di presunzione, che Hurbinek «diceva una parola». Quale parola? Non sapeva, una parola difficile, non ungherese: qualcosa come «mass-klo», «matisklo».
Nella notte tendemmo l’orecchio: era vero, dall’angolo di Hurbinek veniva ogni tanto un suono, una parola. Non sempre esattamente la stessa, per verità, ma era certamente una parola articolata. O meglio, parole articolate leggermente diverse, variazioni sperimentali attorno a un tema, a una radice, forse a un nome.
Hurbinek continuò finché ebbe vita nei suoi esperimenti ostinati. Nei giorni seguenti, tutti lo ascoltavano in silenzio, ansiosi di capire, e c’erano fra noi parlatori di tutte le lingue d’Europa: ma la parola di Hurbinek rimase segreta. No, non era certo un messaggio, non una rivelazione: forse era il suo nome, se pure ne aveva avuto uno in sorte; forse (secondo una delle nostre ipotesi) voleva dire «mangiare», o «pane»; o forse «carne» in boemo, come sosteneva con buoni argomenti uno di noi, che conosceva questa lingua.
Hurbinek, che aveva tre anni e forse era nato in Auschwitz e non aveva mai visto un albero; Hurbinek, che aveva combattuto come un uomo, fino all’ultimo respiro, per conquistarsi l’entrata nel mondo degli uomini, da cui una potenza bestiale lo aveva bandito; Hurbinek, il senza-nome, il cui minuscolo avambraccio era pure stato segnato col tatuaggio di Auschwitz; Hurbinek morí ai primi giorni del marzo 1945, libero ma non redento.
Nulla resta di lui: egli testimonia attraverso queste mie parole.”

И в закючении цитата из  лекции А.И.Шмаиной-Великановой

"Прозвище Хурбинек происходит от слова «Хурбан», «жертва». Кто-то, какой-то религиозный еврей прозвал его так, и Примо Леви, абсолютно не знакомый с еврейской религией не понял, что это значит. И я думаю, что вот это слово Хурбинека, слово жертвы и есть, собственно говоря, разгадать его, выговорить его, помнить о нём, во всяком случае, продлить его жизнь таким образом и есть задача Церкви закатастрофического мира. Мы не можем отменить Катастрофу и поэтому, как это ни страшно звучит, мы должны делать следующий шаг. <...> Мне кажется, что Церковь – единственное место, единственное состояние, которое может сделать следующий шаг, шаг в Воскресение. Вот, собственно, и всё, что я хотела сказать.

Была ужасная пора,
Об ней свежо воспоминанье...
Об ней, друзья мои, для вас
Начну свое повествованье.
Печален будет мой рассказ.

Сюда по новым им волнам
Все флаги в гости будут к нам
И запируем на просторе.  

Громады стройные теснятся
Дворцов и башен; корабли
Толпой со всех концов земли
К богатым пристаням стремятся;


О чем же думал он? о том,
Что был он беден, что трудом
Он должен был себе доставить
И независимость и честь;
Что мог бы Бог ему прибавить
Ума и денег. Что ведь есть
Такие праздные счастливцы,
Ума недальнего ленивцы,
Которым жизнь куда легка!



Местечко получу -- Параше
Препоручу хозяйство наше
И воспитание ребят...
И станем жить -- и так до гроба,
Рука с рукой дойдем мы оба,
И внуки нас похоронят...


Так он мечтал. И грустно было
Ему в ту ночь, и он желал,
Чтоб ветер выл не так уныло
И чтобы дождь в окно стучал
Не так сердито...
Сонны очи
Он наконец закрыл. И вот
Редеет мгла ненастной ночи
И бледный день уж настает...
Ужасный день!

Всё побежало; всё вокруг
Вдруг опустело -- воды вдруг
Втекли в подземные подвалы,
К решеткам хлынули каналы


Осада! приступ! злые волны,
Как воры, лезут в окна. Челны
С разбега стекла бьют кормой.
Лотки под мокрой пеленой,
Обломки хижин, бревны, кровли,


Товар запасливой торговли,
Пожитки бледной нищеты,



Грозой снесенные мосты,
Гроба с размытого кладбища
Плывут по улицам!



Народ
Зрит Божий гнев и казни ждет.
Увы! всё гибнет: кров и пища!
Где будет взять?



Печален, смутен, вышел он
И молвил: "С Божией стихией
Царям не совладеть". Он сел
И в думе скорбными очами
На злое бедствие глядел.



Стояли стогны озерами
И в них широкими реками
Вливались улицы. Дворец
Казался островом печальным.



Там буря выла, там носились
Обломки... Боже, боже! там --
Увы! близехонько к волнам,
Почти у самого залива --
Забор некрашеный, да ива

Вдова и дочь, его Параша,
Его мечта.... Или во сне
Он это видит? иль вся наша
И жизнь ничто, как сон пустой,
Насмешка неба над землей?



И долго с бурными волнами
Боролся опытный гребец,



И скрыться вглубь меж их рядами
Всечасно с дерзкими пловцами
Готов был челн -- и наконец
Достиг он берега. Несчастный
Знакомой улицей бежит
В места знакомые. Глядит,

Узнать не может.
Вид ужасный!

Всё перед ним завалено;
Что сброшено, что снесено;
Скривились домики, другие
Совсем обрушились, иные
Волнами сдвинуты;



Стремглав, не помня ничего,
Изнемогая от мучений,
Бежит туда, где ждет его
Судьба с неведомым известьем,
Как с запечатанным письмом.
И вот бежит уж он предместьем,
И вот залив, и близок дом....
Что ж это?...



Утра луч
Из-за усталых, бледных туч
Блеснул над тихою столицей
И не нашел уже следов
Беды вчерашней; багряницей
Уже прикрыто было зло.
В порядок прежний всё вошло.
Уже по улицам свободным
С своим бесчувствием холодным
Ходил народ.


Чиновный люд,
Покинув свой ночной приют,
На службу шел.


Торгаш отважный
Не унывая, открывал
Невой ограбленный подвал,
Сбираясь свой убыток важный
На ближнем выместить.


С дворов
Свозили лодки.
Поэт, любимый небесами,
Уж пел бессмертными стихами


Его пустынный уголок
Отдал в наймы, как вышел срок,
Хозяин бедному поэту.


за своим добром
Не приходил. Он скоро свету
Стал чужд. Весь день бродил пешком,
А спал на пристани; питался
В окошко поданным куском.


Одежда ветхая на нем
Рвалась и тлела.



Злые дети
Бросали камни вслед ему.


Что он не разбирал дороги
Уж никогда; казалось -- он
Не примечал. Он оглушен
Был шумом внутренней тревоги.

И так он свой несчастный век
Влачил, ни зверь ни человек,
И с той поры, когда случалось
Идти той площадью ему,
В его лице изображалось
Смятенье. К сердцу своему
Он прижимал поспешно руку,
Как бы его смиряя муку,
Картуз изношенный сымал,
Смущенных глаз не подымал
И шел сторонкой.


BUON NATALE IN LAGUNA!


 

(Kratkoe primechanie: Po mneniju avtora, vibor formi jazika otrazajet kak obscheprinjatoe sovershenstvo ob’ekta opisanija, tak i mnogogrannie kylturologicheskie plasti ego sub’ekta, delajuschie fizicheski nevozmoznim pisat’ na nizkoi kirillize, i diktujuschie visokuju latyin’, no ne nastolko visokuju, kotoruju nikto iz adresatov ne ponimaet,( Read more... )

Просыпается наш городок в табакерке. Солнышко всходит на перламутровом небе. Утро наполняется колокольным звоном. Дядьки-молоточки, как всегда, выбрали именно субботнее утро, чтобы забить еще одну сваю в основание нашего канала. Но пока наш Валик (Зязик) сладко ворочается под неизменным розовым одеялом, а Царевна-Пружинка еще не проснулась и не вылетела стремглав за булочками, я успею написать несколько слов.
( Read more... )

Рабочее название «Восемь с половиной дней».

Кадр первый.
Две обалдевшие девицы возлежат на серебряных подушках в бизнес-классе. За спинами стоят негры с опахалами. Попеременно подносят горячительные и прохладительные напитки, дымящиеся махровые полотенца и блинчики.
( Read more... )